18:51 

Алтея, Дочь чародея лютого, Змееглаза.

Плетущий Сказки
Сказка, дело серьезное.
Представь себе озеро. Сияющие, желтое, под ярко сиреневым небом. С медовым водопадом, который течет прямо с неба, расщепляясь на тонкие, звенящие струи. Представь больших существ, которых можно было назвать бабочками. Они как будто бы свиты из золотой проволоки и унизаны сверкающими рубинами. Они зависают, в полете над струей и с тихим звоном разворачивают пружинку хоботка, а их изящные крылья быстро-быстро перебирают воздух, выбивая из него мелодию стеклянных трубочек, динь-дирлинь! Взмах крыльев и уже нет этой диковиной птицы-бабочки, и только вспыхивает в лучах алого солнышка, удаляется, искорка. На берегу, под ноги стелется бежевая трава, нежная, как шелковые нити. В ней звенят прозрачные цветы и посвистывают невидимые взгляду насекомые.
А за берегом, там, в глубине гранатового леса, стоит дом. Высокий и белый, как будто бы вырезан из цельной полированной кости. Он высится в своем спокойном великолепии над кронами самых высоких деревьев, и кажется, что лестница, которая обрывается площадкой на крыше, идет дальше, вверх. В самую глубину фиалкового неба.
И отражается небо это в окне, а из окна смотрит девушка. Печальны ее черные как антрацит глаза. Не рада она ни узорчатому дому-башне, ни гранатовому лесу, ни теплому солнышку, ни нежному ветерку. Что радости, подниматься ни свет, ни заря, когда небо еще чернильно-синее, а искусница-природа еще не погасила холодные зеленые звезды. Зачем умываться росой настоянной на гвоздике и чабреце? Плести рыжие, длинной до полу косы, перевивать их затканными златом и каменьями лентам? Навивать слой за слоем хрустящие шелка на стройный девичий стан? Чтобы потом весь день сидеть у окна в окружении мамок и, нянек и подглядчиц?
И от того грустна была девушка, что и словом перемолвиться было не с кем. Не поиграть в мячик сафьяновый, где там мамкам, да нянькам угнаться за ней? Не с кем звенящих цветов в лесу пособирать, перебегая от дерева к дереву и аукаясь. Ни друга, ни подруги милой, чтобы поведать, что волнует сердечко молодое, как пичужка, трепетное. Вот и грустила девушка у окна, и лила без причины слезы мутные. Отмахивалась от мамок, нянек, да старух подглядчиц: «Ах! Оставьте меня, постылые». И шли старухи доглядчицы к чародею Змееглазу лютому и в ножки кланялись, приговаривая: « Не гневись , батюшка, пресветлый князь, не обращай нас ни в жаб, не в тварей гремящих. Ибо не наша вина, что дочь твоя единственная ночами не спит, днями не ест. И тает, и тает, день ото дня льдинкой, на солнышке жарком."
Озлится тут Чародей лютый Змееглаз, хлопнет книгой чародейской по столу яшмовому, затопает ногами, край серапая придерживая: « Ах! Вы, сороки старые! Мыши летучие, кровопийцы ночные! Не я ли кормлю и пою вас в старости?! Не я ли не жалею злата и каменьев, вам на усладу Алтеюшки, дочери моей драгоценной! Так почему не веселите ее?! Сказок не рассказываете, на качелях не качаете, зверя Чудилку не кувыркаете?! Ух! Я вас!!»- и грозит перепуганным шептуньям костлявым кулачком.
Побегут мамки-няньки к Алтее, и затормошат, и закружат. Начнут сказки петь и песни сказывать. Накроют столы кедровые скатертями парчовыми. А на скатерти: и сладкая замани -ягода, и дыни с клетчатыми арбузами, орехи щелкучие в меду кленовом. А по краю речка шипучая, бежит и пениться, сама в бокал плещется и к губам проситься. Насказываются, нарассказываются мамки, устанут, позовут гударя с зверем Чудилкой. Зверь Чудилко пухлый и неустойчивый, дунет гударь в свисток, так он с перепугу, уткой с рогами лосиными станет. Рога перевесят головенку на шее тонюсенькой, он на ковер и упадет. Вот нянькам и мамкам потеха. Одна Алтеюшка выбежит из-за стола, поставит Чудилку на лапки и станет мамок журить: « Как же вам не стыдно зверя мучить?»-, а они в ответ: « А намßто, что? Зверь на то он и зверь, чтобы нас людей, забавлять.» Покачает Алтея головой укоризненно, погладит зверя Чудилку за семью ушами и пряника ему с сиропом даст. А Чудилка от радости станет слоником розовым, с шерстью длинной, хоть косицы вей и ушами своими трепетными и гибкими.
Но вот отшумел пир Алтейкин, и ночь задернула синем бархатом окошко неба и зелеными огнями расцветила звезды. И расчесывает Алтейка косы у раскрытого окна, и поет длинную песню, без слов и смысла. Печальна и тиха мелодия ее, и тем, кто чуток сердцем. сразу становилось ясно, что тоскует Алтейка одна.
Так шли дни за днями, недели за неделями. Желтел гранатовый лес, засыпало его бирюзовым снегом, а затем стаивал он, и деревья покрывались нежно-розовыми листочками, и солнышко пригревало все сильней, и снова начинали зреть в лесу плоды и падать с мягким стуком в рыхлую землю. Где или зайчонок закусит кислыми зернышками, или белочка белую мякоть пушистым деткам отнесет, вместо молочка. .Или же выпустит плод корешки, окопается ими в землю, и растет, тянется к солнышку звонким деревцем.
А за лесом жил парнишечка, сирота ничейный. Подобрали его у церкви махоньким. А прибирали его люди добрые всем миром. Худо-бедно одевали, бедно - худо кормили. А имя ему дать и вовсе не озаботились, так и звали Ничеем.
Вот и повелось у всей деревни, Ничей подай, да, Ничей принеси. А ежели вещь худая, да старая, да грязная и не нужная - знамо дело, Ничейкина.
А парнишечка тихий рос, не злобный. Как шестнадцать минуло, стал он в лес ходить. То меду бортового принесет, то кому дров - сушняка, на спине кипу притащит, полный двор навалит. Да все одно, не любили его люди. И кажется, чем добрее, да лучше становился Ничейка, тем хуже относились к нему деревенские. Отчего, говорили они, он такой добрый? А? От того, что злое задумал! Это он сейчас улыбается, да песню поет, а за спиной то у него топорик заткнут, гляди в оба! Ни зря он без роду и племени. Глядишь батька-то грабитель каленый, а в мамках - ведьма жженая. Уж мы-то пожили! Мы-то знаем!
А что Ничей? Да, ничего, покрутит пальцем у виска, да пойдет себе дальше. Топорик-то он взял не просто так. У мельника сынишка приболел, махонький, так он попросил Ничея орешины срубить, да лошадку смешную скрутить. Отчего не помочь?
И пошел как то Ничей в лес на подольше. Зверя набить, да грибов с ягодами набрать. Время к осени катилось. Шел он день, шел другой. Нашел местечко подходящее, у реки, смастерил шалашик, печь в склоне выкопал. И дело у него не то, что загорелось! Закипело! Работящий был Ничейка, безоглядошный. Кто, бывало наработает с гулькин нос, сидит и радуется пузырем, вон я дескать, каков! А такие как Ничей, работают себе от зореньки до закатна солнышка, и только когда уж не видно не зги, оглядываются и головой качают. Завтра нужно еще больше сробить.
Кинул Ничей в реку сети, да пошел ямы ловчие копать и капканы ставить. По работал он на славу и вернулся в шалаш. Лег спать и разбудить его не могли ни лешие свиномордые, ни русалки песнями своими скакучими (хотя последние старались особенно). А как зорька небо вызолотила, проснулся Ничейка без петухов и пошел ловушки осматривать. Подходит к очередной яме, а там сидит кто-то. То ли заяц с крыльями. То ли гусь о четырех ногах и с рыбьем хвостом. Так и сел Ничейка, сел, и глаза протер.»Свят, свят, свят! Что за бесовщина… Уж не прогневил ли я чем леших? За что мне этакий морок в яму подкинули?» - а морок ему и отвечает:
- Не божись на меня. Не черт я и не леший, простой зверь Чудилко, сын Индрика - зверя. Но, неудачный.
Подивился Ничейка зверю говорящему, вытащил его из ямы, по ушам погладил, да малины сладкой из лукошка отсыпал. Ешь, Чудило, оголодал небось. Съел зверь ягоды и говорит парню: «Спасибо, тебе за доброту твою и заботу. Приходи завтра к камню белому, не пожалеешь.»- и исчез.
Долго еще не мог прийти в себя Ничей, щипал себя за руку и все думалось ему, не ударило ли солнышко по голове?. Но ягод в лукошке явно поубавилось, да и следы на земле были уж больно дивными. Да, сидя на мху много-то не сделаешь. И пошел Ничейка домой, в шалашик. А там уж из деревни подводу прислали. Пока рыбу да зверя грузили, пока кузова считали, было ли у Ничея подумать о звере Чудилке? Ну вот уж все учтено да на связки поделено. А Ничейку все бранят! И зверь-то у него - тощ, и ягоды - кислы, а рыба-то и на рыбу не похожа, кость одна, да и та протухла давно. А Ничейка и в ус не дует, сидит себе у костра, да лыко на лапти режет.
Прошла ночь, и наступил ясный день. Лежит Ничейка на сосновых ветках и думает: «Пойти - не пойти?». День пройдет зря, но один день не неделя- погоды не сделает.
« А, ладно! Пойду!» - слово и дело у Ничейки рядом ходят, встал, умылся, сунул за пазуху каравай хлеба, да и пошел по утреннему холодку к Белому камню. Дорога неблизкая, да и поговаривали люди, что гиблое это место. Люди уходили и не возвращались, а что там с ними случалось- неведомо.
Пришел Ничей. А у камня уже сидит зверь Чудилко, сын Индрика. Увидел Нечая, обрадовался! Завилял хвостами, захлопал ушами, зазвенел крыльями:
- Вот хорошо, что пришел! Иди за мной!
И пошли они лесом. Иду, топкими болотцами, низинами песчаными да тропками звериными. Идет Ничейка, глазам не верит. Деревья - красные! Небо - фиолетовое! Под ногами трава, что ткань драгоценная, а в ней цветы стеклянные, а живые. И солнце не такое как в миру.
- Что это?- спрашивает Ничейка, а Чудилко отвечает:
- Это чародей лютый Змееглаз сад вырастил зачарованный.
- Диво-то какое!
Прошли мимо озера, вода - янтарная. Ничей спрашивает:
- А что это за вода в озере и не вода вовсе, а мед? -Чудилко знай себе в гриву посмеивается и чешуйками звякает:
- Вода. Да не простая. Живой источник. Опустишь мертвого человека - оживет.
- Понятно.
Подошли к дому-башне. А возле башни гранаты золотые растут. И золотые да серебряные зерна роняют. Зверь Чудилко и говорит:
-За доброту твою, бери золота и серебра сколько унесешь. Да не робей, оно пока в саду зачарованном - легкое, а за границей, ежели в руках вынесешь, все золотом и останется. Нагнулся Ничей за плодом, глядь, а в нем девушка , красоты невиданной отразилась. Поднял глаза, а на него из окошка Алтея смотрит. Не смутился Ничейка ни волос своих длинных, ни одежи в заплатах. Поклонился по пояс, поздоровался:
-Здрава будь, княгиня светлая.
Удивилась Алтея и обрадовалась:
- Ты как, мил человек, сюда попал? Ведь отец мой, все тропки человечьи узлом хитрым закрутил, да концы в воду спрятал?
- А меня зверь Чудилко привел, спасибо сказать хотел. А как звать-то тебя, княгинюшка?
- Зови, как отец звал, Алтеей. А тебя как величают?
- А меня величают тычками да затрещинами, прихлебнем за плечами, а по сути - Ничейным Ничаем.
И пошла у них беседа, что атлас, гладкая. И болтали без устали, пока зверь Чудилко не появился снова, да не поторопил паренька домой. Алтеюшка на это поглядела, скомкала платочек расшитый в узелок да бросила его Ничейке:
- Возьми на память, добрый молодец, авось свидимся еще.
Прихватил Ничейка и плод один гранатовый, отвел его Чудилко к белому камню, лизнул в щеку и исчез. Как сквозь землю провалился. И тут же гранат отяжелел, порвал ему сумку и цельным самородком о землю брякнулся.
А Ничей, словно в тумане, подобрал его и пошел восвояси. И не золото тяготило его, а образ Алтеи в сердце. Идет… на березы налетает, в елки падает.
Глядь, а у шалашика подвода стоит, и мужики у костра сидят:
- О!- кричат. - Вернулся, увалень! Подавай, говорят, рыбу и мясо, грибы с ягодами!
- Да, вы что? Очумели? - отвечает Ничей. - Вчерась только целую подводу увели!
- Это ты ополоумел! - кричат мужики. - две седмицы, ни слуху, не духу!
Достали дубье и ну учить его уму-разуму.


Тут золото Ничейка и выронил. Отдавил самородок одному мужику ногу. Он глянул и кричит:"Мое!". И другой кричит:"Мое!". Тут такая драка началась, что уж не до Ничея стало.
Уехали мужики и золото забрали, да наказывали строго, через седмицу вдвое больше запасов сделать. Или, говорят, костей по всей земле сырой, не соберешь. И загрустил бы Ничейка, да бока ему так крепко намяли, что поел он и спать лег. И проспал, как убитый, до утра.
Всю неделю работал Ничей от солнышка, до вечерней росыньки. Спину гнул, руки в кровь стер, да только не это его в жаре ломило. Тоска по Алтее, круче лихоманки его леськала да скручивала. Бывало, наработается он за день, да так и уснет у костра - сидя. Русалка из реки вылезет, проведет по щеке холодными пальцами, а он все шепчет: «Замерзла ты совсем, Алтеюшка. Садись к огню ближе». Рассердиться русалка, зальет костер и в речку прыгнет.
От тоски - работа лучший знахарь. И заготовил, Ничей к положенному сроку запасов, не в два, а в три раза больше. Припрятал он излишки, а мужикам ничего не сказал.
Приехали деревенские, снова бранили пуще прежнего. И пушнина-лысая, и орехи-пустые, да грибы червивые. А когда все, на две телеги, погрузили, подошли к нему , и говорят: «Если ты, песий сын, через две недели, запасов не заготовишь да золота в два к прежнему, не наробишь, будет тебе постелью - болото глубокое, а кости твои будут баюкать мавки да жабы.» Ничего не ответил Ничейка. Не страшился он смерти, убежать ведь - некуда. Кругом поля, да леса буреломные. На шесть дней полета кречета. Ищи-свищи людей в округе. Кричи - не докричишься. Эхнул, парень кулаком по осине вдарил, так что листья осыпались. Да только кулак без толку зашиб. Сел на бережок, ноги в воду свесил, воду баламутит, плотву пугает, думу думает. Думу черную, невеселую. К вечеру надумал.
А по утру поел он как следует, запасы на шестах от зверья развесил, пусть мужики приезжают и берут, окоянцы.
Да и пошел по росе да туману к белому камню. Добрел к закату. Ну зверька Чудилку кликать. Уж он и звал его и молил, и сладкой малиной, да голубикой, приманивал. В ответ - только кузнечики пиликают, да первые совы, криком, ночь подзывают, чтоб на разбой идти. Охрип Ничейка, уж на что рубашка дырява была, так и ту, пока по чащобе лазил, в лохмотья порвал.
Собрал он хворосту, искру вышиб, да на поляне и устроился ноченьку коротать. Стемнело. Вот с шорохом,протопал леший, зыркнул в сторону костра, да тот не из рубленых веток, а из сушняка мертвого. Не обижает лес Ничейка. Хрюкнул леший и дальше пошел. Вот из болота Мавка вылезла. Половина лица нежная, девичья, а половина - зеленая как у жабы и глаз соечий. Проквакала, что-то свое и в кусты ушла. Сидит Ничейка, не робеет, знает, не за что лесному народу на него гневиться. Деревья попусту не губил, цветы на забаву не драл да не бросал. Грибы в пятнах не трогал, да птиц из озорства не губил.
Сидит Ничей, полез в карман за хлебом, глядь, а там платочек Алтеин. Уж как обрадовался Ничей! Заплясал да в траву кувыркнулся. И тепло, тепло ему стало, как будто не платочек в руке он зажал, а солнце малое да ласковое. Развязал он платочек, а на ладонь ему колечко махонькое выкатилось. Тонкое, блестящее, с камушком самоцветным. Смотрит Ничей на него, умиляется: «Этот ж какие пальчики надо иметь, чтоб таку махоньку, на забаву, носить. Мне разве что на мизинец влезет». Не успел он колечко на кончик мизинца одеть, как глядь - не на поляне он, а в светлой горнице. Со стенами расписными, да фонтанами радужными. А рядом и Алтея, кружиться, смееться тихонечко. А у самой из очей, слезы жемчугом катятся. Испугался Ничей, стал спрашивать: «Что случилось, княгинюшка? Кто обидел тебя, горлицу?». «Да никто, - отвечает она -истосковалась я о тебе, ночей не спала, боялась не найдешь ты колечко заветное. Да не увидимся мы с тобой более.»
Закружилась голова от таких слов у Ничея, а Алтея прильнула к нему воробушком, волосы его гладит. Руки израненные целует: «Медведушка ты, чащобный! Пойдем, я тебя омою да одену. Пока мои мамки да няньки спят крепко». Сводила она его в купальню, расчесала волосы, да одела в рубаху шелковую, да штаны замшевые, сапоги красные, да плащ багряный. Волосы жгутом свила и предстал Ничей таким ладным и красивым, что лев молодой. «Благородную душу и сквозь дыры видно,» - смеется Алтея. А свое рубище Ничей свернул и за пазуху спрятал.
Накормила его Алтея, показала хоромы свои. Все чудно, все непонятно в них было Ничею. Подарила ему, сверх одежд, дева, лук крепкий, бьющий без промаха, нож охотничий (как достанешь из ножен, так он тебя на зверя и выведет), да свисток рыбный. Смущается Ничей, а Алтея ему и говорит: "Нужно это тебе, знаю". Потом привела в комнату, где стоял только стол, да на столе - цепями прикованная книга. Положила на ту книгу, его руку, та и открылась. Заглянул в нее Ничей - ничего не понял. Заглянула в нее Алтея, ужасом лицо ее выбелило. Кинулась она к Ничею, обвила руками:"Что же ты, друг милый, мне про золото ничего не сказал? Что смертью тебе грозили люди подлые". Обнял ее Ничей робко, и так ответил: «Так , нестрашно мне умирать то теперь, когда увидел я тебе, княгинюшка». Посуровела Алтея, дочь чародея лютого Змееглаза: «Рано, - говорит она, - тебе еще к пращурам отправляться. Книга эта - судеб. Все про тебя теперь знаю. Был ты - Ничей, теперь ты - Мой.»
Долго они говорили, а как красно солнышко-небо сиренью подернуло, отвела его Алтея в сад, дала два плода гранатовых, поцеловала и сказала: «Ты, как ночь придет, приходи к Белому камню, и кольцо одень, сразу ко мне придешь. А я, каждую ноченьку, тебя ждать буду!»
Снял Ничейка кольцо и снова у Белого камня очутился. Глядь, а кострище его , уже травкой подернулось! Переоделся он в свое рубище, старое, а одежды, что Алтея ему подарила, под камень спрятал. Опоясался ножом подаренным, лук на плечо повесил, а свисток с колечком в ладанку на груди спрятал. Золотые самородки в суму положил и в обратный путь пошел.
А у шалашика его уже ждали. Отдал он им золото и пушнину, выслушал брани, столько же сколько на воз поместилось. Получил наказ, в следующий раз еще золота добыть и отправил их восвояси.

Так и повелось. Ничейка с помощью подарков Алтеи, все дела быстро справит. Закоптит и засолит запасов. А по грибы да по ягоды - это для Ничея не работа, так, забава одна. Через три дня, все было у него готово. Пойдет он к Белому камню, умоется, причешется, достанет одежды новые. Да к Алтее и перекинется.
Там они ночь милуются, разговоры, разговаривают, да по саду гуляют, да на звере Чудилке катаются, а как зорька заиграет, дает алтея Ничею плоды гранатовые, целует и отпускает домой.
Много ли, мало ли времени утекло, да мужики деревенские зло против Ничея затаили. Где это он золото добывает? Как это он все работы одну, тяжелее другой делает, а сам здоровый и свежий? Уж не колдун ли? И в одну поездку, оставили они соглядатая. Тот за Ничейкой проследил, и видел как он до Белого камня дошел, в одежды княжьи облачился и исчез. Колечко то в темноте, не видно было. А появился через шесть дней и уже с золотом. Знамо дело - колдун! Идолам поклоняется, змей ест и детскую кровь пьет... Бегом бежал и днем и ночью соглядатай, мужиков собрал и рассказал им, как Ничей ночами на трехногом козле до Белого камня скачет, там в клубах огня и дыма кровь детскую пьет и угли в золото обращает. И сговорились мужики убить Ничея.
А Ничей и не думал ничего худого. Он знай своей княгинюшке то ягод лесных принесет, то рыбки сладкой, то из корешков ей зверят смешных вырежет, а ей это в такую радость!
Но однажды сказал ей: « Счастлив я с тобою, лань моя черноокая, да только неспокойно у меня на сердце. Что тайком мы с тобой встречаемся, от батюшки твоего хоронимся. А ведь люблю я тебя, дочку его единственную, крепко-накрепко и жениться хочу, с его благословения». Испугалась Алтея: «Что ты, любый мой. Ведь отец не зря мой прозван - Лютым! Он тебя на гранате вздернет за дерзость такую, и будешь косточками на ветру греметь». Смеется Ничейка: "Пусть вешает, -говорит, - лишь бы под твоим окошком, свет мой. Ты не бойся, отведи меня к батюшке своему, пусть судит меня судом родительским". Отговаривала его Алтея, но он был непреклонен: «Не буду, - говорит, - от отца названного ничего скрывать!»
Повела его Алтея к чародею лютому, Змееглазу. Тот увидел его, стал глазами молнии метать, из волос змей, да гадов выпускать и огнем плеваться:
-Кто ты?!! Да как посмел ступить в сад мой заколдованный!! Человечишка смертный!!!
Встал перед ним Ничей на колени:
- Без имени я, без роду и племени, а пришел я сюда за сердцем своим, за дочкой твоей Алтеей Змеешной.
Взъярился от таких слов чародей:
- Ты!!! Падаль отщепенная!!! Букашка, под дланью моей!!! Что ты можешь предложить моей дочери?! Ты, гроша ломанного за душей не имеющий!!- и серой на него дунул. Не робеет Ничейка:
-Деньги - тлен. Батюшка милый, тепло и уют очага родного смогу предложить, верность мою неподкупную, смех и веселье, в глазах ее немеркнущие. Еду, когда голодна, и постель теплую, когда устала.
Яриться чародей, уж вся горница огнем пылает, с Ничея пот градом льет, а он держится.
-Да разве, это жизнь для Алтеи! Дитя она еще глупое. Ничего не смыслит. Ей ли на облаках почивавшей, твои полати жесткие? Ей ли росу медвяную едавшей, твои хлеба грубые?
Поднял на него Ничей глаза и отвечает громко и смело:
- А не ты ли любил когда-то, отец, и не знаешь ли сам, что с любимым и корка мягка, и еловые ветки, что пух. А невзгоды и горести всяк стороной обходят. Знаю, что любишь Алтею, поболе моего, но скажи мне, чья она, когда уже в невестах ходит? Дитя родителю махоньким принадлежит, а вырастая, должно само его содержать, да подпорой стальной быть.
- Чья? - задумался Змееглаз да потух дымно. - Да, ничья!
- А значит, моя! - крикнул Ничей – Глянь-ко чародей великий, как люди зовут меня!
Посмотрел на него чародей, рассмеялся и руками развел:
- Ну, что мне с вами делать? - и благословил обоих.
То-то радости было, а больше всех зверь Чудилко радовался, четырехногим гусем бегал и у всех под ногами мешался. Стали свадьбу готовить, а Ничей напоследок в деревню просится. «Надо детям меду добыть, а то зима придет, болеть начнут, а лекарства - нету»
Тревожно Алтее: «Не ходи, - говорит - злые люди у тебя в селе. Останься». А Ничей все бубнит и бубнит, тут уж Змееглаз не выдержал: «Да пусти ты его, дочка, дня не пройдет, как вернется.»
С неспокойным сердцем, но отпустила его Алтея. Взял Ничей плоды гранатовые и колечко с пальца снял.
А у Камня Белого его уже лихие люди ждали. Накинули ему мешок на голову, удавили, в сердце кол осиновый вогнали и на дереве за руки, за ноги, распяли, воронью на растерзание. И в тот же миг, помутился разум у Алтеи, почувствовало сердце любящее беду страшную, и упала она как мертвая.
Страшен был гнев чародея лютого Змееглаза! Скликал (не в смысле «мышкой»))) чародей воронов черных, да нетопырей, подхватили они его, да понесли в земли человеческие. Отпустили у камня Белого. Увидел Змееглаз, что сделали с Ничеем, завыл так, что деревья погнулись и сломались, лешие в дупла спрятались, а мавки - под коряги забились. «На какую беду, уговорил я тебя! На смерть лютую, сына приемного послал!» - отвязал он Ничея, омыл его, и посадил охранять тело червя огненного, червя болотного. А сам взвился на птичьем облаке, за ворон держится, по нетопырям шагает. Убийцы-то недалеко уйти успели. Натравил на них лес чародей. Кого волки разорвали, кого русалки защекотали, кто гриба - смехуна переел и не проснулся, кто в болото был утащен мавками, на гниение заживо. Много страшных кар наслал чародей на мужиков деревенских, никто из них домой не вернулся.
Принес тело Ничея чародей в башню белую, пошел в покои дочери своей любимой. Лежит Алтея на ложе золотом, белая как мел, ни жива, не мертва. Сел рядом и говорит:
- Свет мой Алтеюшка, можно еще спасти твоего милого. Опустить в источник живой и за дышит он, и снова будет целовать тебя и обнимать, но станешь ты смертной и не сможешь вернуться сюда. Ни в дом, где родилась, ни в сад, где выросла.
Вскинулась, Алтея залилась слезами драгоценными:
- Батюшка мой, любимый, тяжко мне будет, но без Ничея, мне ни дом, ни сад не нужен! А с ним, хоть букашечкой, хоть птичкой подоконной, счастлива буду! Позволь уйти, позволь покинуть тебя!
И понесли Ничея к медовому озеру, опустили в густые воды, закружились над ним птицы-бабочки, стали раны его хоботками лечить, жизнь в тело возвращать.
И задышал Ничей, открыл глаза свои зеленые встал, обнял свою Алтею, и смотрит, краше стала его невеста, и румянее, и человечнее.
А гуляла свадьба Ничея и Алтеи месяц и неделю. После подарил чародей молодым и дом рубленный у Белого камня, и множество вещей зачарованных. Поцеловал детей своих, взвился на воронах да нетопырях и исчез.
Жили Алтея и Ничей долго и счастливо. Детей народилось у них видимо-невидимо. А каждое полнолуние приезжал дед-колдун, и праздник стоял в тереме,и веселье. И зверь Чудилко там был, детей катал, и копытцем сказки писал.
запись создана: 07.03.2012 в 21:48

@темы: Детская Сказка

URL
   

Паутина Сказок

главная